Название выставки в доме Остроухова, отделе литературы XX века
Государственного литературного музея, «Юло Соостер. Живопись, графика,
книжная иллюстрация» обещало академическую полноту репрезентации
наследия художника, заблаговременно приуроченной к 40-й годовщине его
смерти. (Эта та поспешность, которой можно только радоваться.
Во-первых, о любых круглых датах наши музеи с завидным постоянством
вспоминают, когда торжества давно закончились и все кубки выпиты.
Во-вторых, уверен, что в октябре тризны мы не дождемся, о чем ниже.)
В
самом деле в двух проходных залах особняка в Трубниковском переулке
есть и знаковые картины с можжевельниками, рыбами и яйцами, и рисунки
разных лет, и уже пожелтевшие книги, и исполненные пером оригиналы
иллюстраций к ним. Все это дополнено архивными материалами, а также
двумя фильмами режиссера-мультипликатора Андрея Хржановского,
посвященными другу и соратнику, с которым вместе в 1967-1968 годах при
участии Юрия Соболева и Альфреда Шнитке создавалась легендарная
«Стеклянная гармоника» (ее тоже показывают на выставке). Вещи
предоставили семья, частные собиратели, галерея «Романовъ» (она осенью
2006 года сделала выставку отца и сына - Юло и Тэнно) и правозащитное
общество «Мемориал» (Соостер семь лет провел в ГУЛАГе, запечатлев
лагерный быт и товарищей по несчастью). Все вроде бы честь по чести,
что было - то было: в Москве работ художника осталось мало.
К
тому же как раз к вернисажу вместо каталога издательство «СБМ-галерея»
выпустило роскошно иллюстрированную книгу Лидии Соостер «Я с улицы
Красина» - первую полную версию мемуаров вдовы, ныне тоже покойной. Но
не могу удержаться от нареканий в адрес семьи и лично Тэнно Пента, на
чьи средства издана книга. Я читал этот текст прежде в двух
малодоступных (увы!) усеченных вариантах под названием «Мой Соостер».
Еще там в адрес мужа было брошено много горьких упреков. Но нужно ли
было множить их, печатая целиком сочинение, которое теперь стало
повествованием уже не о Юло, а о себе, что видно хотя бы по перемене
заглавия? Да, подлинный человеческий документ, и память не терпит
цензуры, но... И можно было выбрать другого автора для предисловия, не
столь посвященного в семейные дрязги, поскольку уважаемая Ирина Уварова
из женской солидарности однозначно приняла сторону жены. Но это так,
реплика в сторону. Считайте брошенная для того, чтобы потенциальный
читатель вдовьих строк, исполненных не только неконтролируемой горечью,
но и самоотверженной любовью, купился на мою журналистскую интригу и
книжкой заинтересовался.
Следует, нужно, необходимо
заинтересоваться и выставкой, открытой непростительно недолго, до 3
марта. А теперь главное. Спасибо, конечно, Литературному музею, который
по мере сил, продолжая свою программу в честь классиков «другого
искусства» (непрофильная вроде затея), сделал это посвящение Соостеру.
Однако сам он достоин не той вынужденно скукоженной, до слез убогой
экспозиции с помянутым велеречивым названием, а подлинного показа «с
академической полнотой». И с тем масштабом пространств, где его
камерные космогонии чувствовали бы уютно. На родине художника, в
Эстонии, музеи в Таллине и Тарту пытались несколько раз сделать нечто
подобное (у них хотя бы работы есть, подаренные вдовой) - не
получается. Но они пытались. У нас же около десяти лет назад
Третьяковка нагло отказала в предложении сделать ретроспективу
Соостера. А нынешняя выставка - первая музейная (!) персональная
выставка Юло в Москве. Вообще в столице нашей родины их у него было
немного, и все после смерти - на Малой Грузинке в 79-м и в галерее
«Ковчег» в 90-м. Да, конечно, галерея «Романовъ» в 2006-м, но это
вместе с сыном. И вот эта выставка практически обойдена вниманием - я
прочитал пару-тройку текстов о ней в СМИ, и лишь один оказался
достойным. Текст коллеги, к которой я приставал на вернисаже со
словами: «Да, выставка скромная, но художник - великий! И ведь
никто...» и которая благородно, с петербургской выдержкой ответила: «Я
знаю!» Мы оба были правы. Но почему ретроспектива Соостера не стала
сенсацией?
Хорошо, все обоснованные претензии высказаны и все
вынужденные благодарности распределены. Вернемся к искусству Юло
Ильмара Соостера, рожденного в 1924 году на острове Хийумаа, в деревне
Юхтри Кяйнаского уезда, на хуторе Пенди.
Вынужденное
биографическое отступление. Пенди - это такой хутор, где дедушка
Соостера был баптистским пастором и одновременно изготавливал
музыкальные инструменты. Брат дедушки переводил на эстонский Новый
Завет. Отец руководил хором. А юный Юло (напоминаю, на хуторе!)
занимался линогравюрой и учил языки. Не русский, конечно. Потом надо
вспомнить обучение в тартуской высшей художественной школе «Паллас»,
переименованной в 44-м в Государственный художественный институт. Там
давали уроки европейского искусства -- и Соостер отлично знал, чем,
грубо говоря, импрессионисты отличаются от кубистов, чем плох
буржуазный пуантилизм и зачем нужно придумать новую эстетику,
«динамическую статику». А вот потом его и его соучеников посадили за
антисоветскую деятельность (Юло вспомнили еще вынужденную службу в
немецкой армии санитаром, откуда он дезертировал), «попытку угона
самолета для обучения в Париже» (бред, конечно!) и вообще за то, что
были не как все. В лагере под Карагандой познакомился с будущей женой
Лидией, и это отдельная романтическая песня, описанная в ее книге с
такими лирическими подробностями, где фоном тухнут ужасы ГУЛАГа. В
лагере же выучил русский язык. После быстрой реабилитации (семь лет
вместо 25) переехал с женой в Москву. И тут все заверте... Собственно,
с Соостера и посиделок в его подвале на Красина началась сознательная
(рациональная, европейски выверенная, умная) деятельность русского
андеграунда. Родилась школа концептуализма. А прочие не в счет, рыдайте
в своем клятом зарубежье.
Для того чтобы закончить
биографический эпос, следует напомнить, что 1 декабря 62-го в Манеже на
выставке МОСХа, куда (подозреваю, по распоряжению партии) внедрили
наших самотканых авангардистов, Хрущев обещал отправить Соостера в
лагерь. А тот ответил: «Я там уже был». И генсек вроде как помягчел. А
смерть Юло была загадочной - не то инсульт, не то передозировка, не
то...Чур, чур.
О нем до сих пор вспоминают тепло все, кто с ним
встречался. Даже ехидный, ненавидящий собственное советское прошлое
великий Илья Кабаков посвятил своему учителю (sic!) книгу, где пытается
разобрать картины Соостера с настоящей страстью искусствоведа
(получилось, кстати). А в своих мемуарах «60-70-е...» уделил Юло
несколько страниц, где сплошь золотые слова про нормального человека в
ненормальном мире. Остальных бывших друзей смешал с любимым мусором.
Так
в чем золото Соостера - человека и художника? В том, что одно
неотделимо от другого. Создание картин-рельефов было похоже на
изготовление гастрономических изысков на бытовой электроплитке.
Хождение босиком по щербатому полу студии и курение трубки сочетались с
ксерокопированием себя самого при помощи случайно добытых новых
технологий (Юло при случае подставил под допотопный ксерокс ладони и
лицо). Знание истории искусства - с изощренными манипуляциями с ним. В
искусстве Соостера можно найти следы всего, чего только можно:
сюрреализма, метафизики, абстрактного экспрессионизма, hautes pates
Дюбюффе (смешивание краски со всякой гадостью). Он рисовал
можжевельники, которые помнил с детства, рыб и яйца.
Эти
многозначные символы столь многозначны, что им нужно было бы посвятить
целые сочинения. Ну, например, «Яйцо в творчестве Ю. Соостера» -
настоящая золотая медаль на факультете искусствоведения N-ского
университета. Но никто не стремится. А ведь надо бы, надо...
Ну
посмотрите же выставку в Трубниковском. Я добровольно отказываюсь от
возвышенных комментариев к ней. Собственно, сам автор все сказал,
зарядив зрителя. Цитирую (по Кабакову) любимые слова Юло: "давай
рассуждать", "странность, некоторая странность", "красиво". И "итак",
что означает волю к решению.
Название выставки в доме Остроухова, отделе литературы XX века
Государственного литературного музея, «Юло Соостер. Живопись, графика,
книжная иллюстрация» обещало академическую полноту репрезентации
наследия художника, заблаговременно приуроченной к 40-й годовщине его
смерти. (Эта та поспешность, которой можно только радоваться.
Во-первых, о любых круглых датах наши музеи с завидным постоянством
вспоминают, когда торжества давно закончились и все кубки выпиты.
Во-вторых, уверен, что в октябре тризны мы не дождемся, о чем ниже.)
