На первый взгляд кажется, — и это подчеркивается также официальными
изданиями по истории, написанными под воздействием
национально-романтического дискурса, — что русское влияние на эстонскую
культуру на протяжении истории было случайным и затрагивало
поверхностную структуру культуры (отношения культуры и политической
власти) или представляло, так сказать, оппозиционное Другое.
Это значит, что в эстонско-русских культурных отношениях, рассматривая
с позиции Эстонии, русскую культуру пытались увидеть как выражение
другого семиоза, другой цивилизации и опасного для эстонской культуры
культурного империализма.
Все-таки, при ближайшем
рассмотрении, освободившись от попыток подвергнуть культуру текущей
политике, мы обнаруживаем, что в лице русской культуры эстонцы имеют
дело не только с соседством с ранних времен, но, очевидно, и с
семиозом, влияющим на будущее.
Но прежде всего надо
разобраться с проявлением некой односторонности, которую усилил Самуэль
Хантингтон в своей книге «Столкновение цивилизаций», опубликованной в
1996 году. Он подчеркивает, что культурная граница Европы — и вместе с
тем граница западной цивилизации — пролегает на месте современной
границы Финляндии и России, а также Прибалтики и России.
Цитирую
Хантингтона: «Европа заканчивается там, где заканчивается западное
христианство, и начинается ислам и православие». Цель такого
разграничения — перенести реалитеты «холодной войны», длившейся между
политическими системами полстолетия на уровень межцивилизационного
фундаментального конфликта.
Таким образом, культура
отстраняется, давая место религии, и вырезается огромная часть
географической Европы, достигающая Уральских горных хребтов. На мой взгляд, такой подход Хантингтона сужает суть европейской культуры, а также эстонской, и русской культуры.
Религия
— сильный культурный фактор. Это касается также эстонской письменной
культуры, которая не возникла бы, если бы не реформация в XVI веке. Но
в то же время в каждой культуре важен ее более первобытный, т.с.
народно-культурный слой и культурные заимствования как генераторы
жизнеспособности и адаптации культуры.
Хотя в XII-XIII вв. в
ходе крестовых войн западное христианство достигло реки Наровы — о чем
сохранилась память в виде двух крепостей по обе стороны реки, все же
культурные контакты на этом не прекратились.
До Северной войны в
начале XVIII века, в результате которой Эстония и Ливония перешли в
состав Русской империи и начал развиваться новый исторический семиоз,
который сформировали местное прибалтийско-немецкое сословное общество,
эстонские крестьяне и центральная власть Петербурга, культурный обмен
имел место через несколько т.с. культурных анклавов.
Ими были
жившие в основном в Таллинне (Ревеле), Тарту (Дерпте) и Нарве купцы,
ремесленники, монахи, находившиеся в оппозиции с местной
прибалтийско-немецкой властью. Кстати, начиная от Ивана Грозного,
стремление Русской империи прорубить «окно в Европу», что напрямую
затрагивало территорию прибалтов, эстонцев и финнов, с другой стороны
означало также вторжение европейского культурного пространства в
культуру России.
Говоря о более раннем периоде, стоит упомянуть
этнический период русских культурных воздействий. Здесь влияния были по
крайней мере двусторонние: Скандинавские влияния в формировании
Древнерусского государства, также крупные реки, объединяющие Балтийское
море и южные и восточные территории евразийского континента, в первую
очередь Волга, которые стали артериями по обмену культуры между разными
этносами.
Подчеркнем здесь также и то, что русские стали
формироваться как нация в XIV-XV веке в связи с возникновением единого
Русского государства вокруг Москвы, эстонская же нация — это явление
XIX века. Таким образом культурный обмен до этого означал межплеменное
или межэтносное общение.
На эстонскую культуру долгое время
воздействовало т.с. наличие двух Эстоний: Северной Эстонии, которая
принадлежала датчанам, и Южной Эстонии, являвшейся частью Древней
Ливонии.
Территория Эстонии была объединена в целое лишь к
концу 30-летней войны в 1648 г. Вспомним, что в 1661 году был заключен
мирный договор с Россией в Кярде (Северная часть Тартумаа), что
облегчило жизнь эстонских крестьян (Было признано право собственности
крестьян, и они могли подавать в суд на своих господ).
В
памяти эстонского народа этот период (последние десятилетия XVII века
до начала Северной войны в 1700-м) запечатлелся как «старое доброе
шведское время». В результате Северной войны особые права местного
прибалтийско-немецкого дворянства были восстановлены, и положение
крестьян в экономическом плане снова ухудшилось. С другой стороны,
включение в состав Русского государства принесло длительный период
мира, в результате чего быстро возросла численность эстонцев.
Также
в Русском государстве не хватало человеческих ресурсов для колонизации
эстонских территорий, из-за чего в коренном населении эстонцы остались
занимать доминирующую роль. Это и обеспечило основную ось формирования
эстонской культуры: прибалтийские немцы и их культура versus
крестьянская культура эстонцев.
Этнический период упомянутых
выше русских культурных влияний отражается в более ранних слоях
эстонского языка, в котором присутствует много заимствований из
древнерусского языка, связанных с земледелием, охотой и рыболовством.
Но важными считаются заимствования, свидетельствующие о духовных
контактах. Тот факт, что эстонские слова rist «крест» и raamat «книга»
имеют древнерусское происхождение, указывает на возможность
соприкосновения эстонцев с христианством еще до завоеваний немцев.
Из
влияния русской культуры на эстонскую особого внимания заслуживает
русское, т.с. европеизированное культурное пространство с начала XIX
века, одним из символов которого являлось конечно же повторное открытие
Тартуского университета в 1802 году. Юрий Лотман в своих «Беседах о
русской культуре» указал на факт, что вся русская высокая культура
сформировалась среди русского дворянства, и ее центром являлись
Петербург и Москва.
Особенно Петербург, самый европейский из
российских городов, стал во второй половине XIX века одной из кузниц
эстонской культуры. К 1917 году численность эстонской диаспоры в
Петербурге была уже настолько велика (60 тысяч эстонцев), что, как ни
парадоксально, позволяло его считать по численности вторым большим
эстонским городом после Таллинна.
В 60-х годах XIX века
Петербург стал одним из центров эстонского национального движения, во
главе с Йоханом Келером и Якобом Хуртом и другими «эстонскими
патриотами Петербурга». В Кронштадте доживала последние десятилетия
Лидия Койдула.
Петербургская консерватория подготовила
эстонскую симфоническую музыкальную традицию, там сформировалась
большая часть эстонской технической и милитарной интеллигенции
(инженеры, военнослужащие), врачей, учителей. Обзор о роли Петербурга в
формировании эстонской интеллигенции дает монография Раймо Пуллата
«Lootuste linn Peterburi» (2004) («Петербург — город надежд»).
Этим
я хочу подчеркнуть, что влияние русской культуры на эстонскую культуру
было в первую очередь «каналом», «полем возможностей» при получении
соответствующего образования. Русская культура таким образом была по
крайней мере в последних десятилетиях XIX века и начале XX века таким
же «окном в Европу», каким была для эстонцев Финляндия после 1905 года,
когда эстонцы ринулись на открытие Европы через Скандинавию.
Мы
можем относиться к периоду русификации конца XIX века как ущемлению
культуры, но в то же время надо признать, что большая часть тогдашней
западной философской, общественной литературы достигла эстонского
культурного сознания через переводы русского языка. Конечно же,
тогдашняя эстонская интеллигенция владела и немецким языком. Но не
забудем, что в конце XIX века как на Эстонию, так и на русскую духовную
жизнь оказывал общее влияние Фридрих Ницше.
Говоря о влиянии
русской литературы на эстонскую, надо в первую очередь назвать Толстого
и Достоевского. Антон Хансен Таммсааре, который перевел «Преступление и
наказание», сам признал, что Достоевский вдохновлял его в творчестве.
Особой
главой в русско-эстонских литературных отношениях, несомненно, является
Игорь Северянин, ставший переводчиком эстонской поэзии на русский язык,
и чье творчество вдохновило многих эстонских писателей в 1920-е годы
(Хенрик Виснапуу, Валмар Адамс, Алексис Раннит).
Влияние
русской высокой культуры не ослабло и во времена царившей советской
культуры. В 1950-е годы это означало прежде всего пополнение эстонской
литературы массовыми переводами Чехова, Горького, Льва и Алексея
Толстого и Тургенева. 1960-е ознаменовали повторное открытие Пушкина,
благодаря мастерски переведенному Бетти Альвер «Евгению Онегину». Еще
Гоголь, Андреев, Бунин.
Я не могу утверждать, что они оказывали
прямое влияние на эстонскую литературу, но, несомненно, они повлияли на
представление эстонского читателя о сути и возможностях литературы. Немаловажно
также влияние русского театра (в первую очередь Станиславский) и
театральной школы на эстонский театр. Первое послевоенное поколение
актеров и режиссеров получило подготовку в Москве. Московское
образование положило начало и эстонскому кинематографу. В Московской
консерватории учились или повышали свою квалификацию многие эстонские
композиторы и интерпретаторы.
Всем этим я хочу подчеркнуть
именно то, что эстонская культура относилась к русской культуре, как к
каналу, как к возможности стать частью мировой культуры. Венцом таких
культурных отношений стоит считать факт, что эстонская литература на
протяжении определенного времени более всего переводилась именно на
русский язык.
По этой причине, например, с 1970-х до 90-х годов
русский язык служил средством, при помощи которого эстонская литература
была впервые представлена в репертуаре мировой литературы. Ни одна
культура не может существовать без другой.
Хотя Хантингтон и
дефинировал эстонскую культуру т.с. последним представителем
европейской переферийной культуры, все же в лице эстонской культуры
следует рассматривать совершенно отдельное явление. Эстонская культура
по своей сути «пограничная культура».
Она подобна решету. Чтобы
понять эстонскую культуру, недостаточно дефинировать то, что
просеивается через сито, а понять то, что это сито формирует.
Прослеживание русских влияний в эстонской культуре не означает, что мы
якобы ищем русские следы в эстонской культуре, но то, как эстонская
культура соотносилась с русской культурой.
